Записки Меджибожского Гетто

Сегодня день памяти жертв холокоста, и я решил начать публиковать дневник описавающий смерть моего прадеда и всего местечка в котором он жил.

Дневник был опубликован моим дедом, Абрамом Вайнером.

—–
Записки О Меджибожском Гетто
(Перевод с еврейского. Статья из журнала “Советская родина! No 4, 1981 год, стр. 84—95).

От редакции: Дальше приводится текст письма, который мы получили вместе с манускриптом о Маджибожском гетто.

Я родился в местечке Меджибож Хмельницкой области. В 1968 году я посетил место моего рождения во главе инициативной группы по увековечиванию памяти погибших в меджибожском гетто. Однажды, когда мы были заняты постройкой памятника и приводили в порядок имеющиеся братские могилы, ко мне обратился один из оставшихся в
живых — Моисей Эйнгорн. Он передал мне свои заметки, в которых приводятся свидетельства того, кaк погибли меджибожские евреи. ­

Моисей Энгорн был уже тяжело болен — дали о себе знать тяжкиепереживания и лишения во время оккупации, и он мне доверил поступить с его записями так, как я найду нужным. Рукопись была уже изрядно потрепана, а Энгорн не был в силах снова переписать ее. Он сделал фотокопию и передал ее не. Недавно я узнал, что Моисей Энгорн умер. Я также тяжело болен и мне много лет. Поэтому я решил отослать записки Энгорна в редакцию журнала “Советиш геймланд”.

Абрам Вайнер,
город Волгоград.

—–

Моисей Соломонович Айнгорн

Дорогие друзья, родные! ­ Я получил Ваши письма, а также письма от многих знакомых.

Ко мне обратились с просьбой сообщить, что мне известно и что помню об их близких и родных, которые остались в оккупированном немцами Меджибоже. Трудно передать словами о пережитых в то время нами кошмаров.

Некоторые отдельные моменты сильно запечатлились в моей памяти и о них я напишу в этом письме .

B ГЕТТО

7 августа 1941 г. немцы вошли в Меджибож. В первый же день оккупации в Меджибоже было объявлено о явке всех мужчин еврейской национальности на работу. Всех явившихся заставили копать землю руками, и всю выкопанную землю относитъ в своих нижних рубахах к назначеному месту.

Всех выгнанных на работу охраняли три поста из немецких солдат, которые избивали всех нагайками без всякой причины. Кто из работающих шел медленно, ему кричали: “юде шнель” (eвpeй – скорей); кто шел быстро, ему кричали: “юде — лангзам” (еврей — медленнее); кто в свою рубаху набирал много земли, к нему придирались почему много, а кто мало набирал земли, от него требовали объяснения почему мало? Причем все эти замечания и придирки сопровождались избиением по голому телу нагайки.

Психически больного меджибожского жителя Йосифа Хаим Бера посадили в лужу, его заставили, сидя в луже, держать в обеих руках камни, и в такой позе его сфотографировали. ­

Самых пожилых евреев нашего местечка , в том числе моего отца Шлойма Пепера, Меера Гурщенберга, Пинхоса Гольдберга и пчеловода Буни Мотеля, Аврума Береша, Тохока Йойхета, Акемана имногих других заставили лечь в лужу, в грязь вниз лицом и поих плечам, как по мосту шагал немецкий жандарм.

Когда несчастные старики с испачканными и окровавлениями седыми бородами ­поднялись, их заставили петь, пасти подобно скоту, затем танцевать. При этом каждая поза фотографировалась.

K концу этого кошмарного дня у всех стариков насильно отризали ножами седые бороды. Так закончился первый день знакомства с немецкими оккупантами.

Через несколько дней в Меджибож прибыло гестапо, и издевательства над евреями увеличились. Всякое общение и беседы с украинским местным населением строго запрещалось. Грабить и избивать евреев носило легальный характер. Евреи на улицах не появлялись, они целыми днями прятались в полях и несжатых хлебах а ночью возвращались в пустые дома. В местечке царил ужас.

Вскоре после появления гестапо в Маджибоже был издан указ конфискации еврейских домов, скота и вообще всего имущества. Ha одну из самых плохих улиц “Раковую” на окраине местечка в районе бани согнали всех евреев и разместили по 10—15 человек в одной комнате. При этом переходе стояли на улицах и грабили. Кроме того, гестапо дало на переход считанные часы. Что могли перепуганные люди взять с собой? Все оставшеёся в домах было разграблено.

Наша семья — мой отец, тетя, сестра Рахиль с мужем и ребенком, дочь дяди Лейзера Туба с мужем и двумя детьми, сын дяди Симхa с женой и шестью детьми, дядя Лейзер и его сын Йосиф и я с женой — всего 21 человек находились в одной комнате.

Первое время разрешали один раз в неделю в воскресенье пойти на базар на два часа для закупки продуктов. Но разрешение на это выдавалось в два часа дня, когда на базаре уже никого не было, и люди возвращались назад в гетто с пустыми корзинами.

Вскоре был издан приказ оградить гетто колючей проволокой и строго запретить выход. Меер Пурим подошел к заботу из колючей проволоки. Его поймал шуцман (полицейский) и отвел в жандармерию. Его ужасно избили и заставили выпить поллитра жидкости из клозета. Штраф —выпить поллитра жидкости из клозета — коснулся многих узников Гетто.

Каждый день все узники должны были ходить на работу, очищать снег на шоссейных дорогах.

Наибольшая часть евреев были голыми и босыми. При выгоне на paботy избивали. Несмотря на холодную зиму ни один дом в гетто не обогревался. С самого зимнего pаcсветa доносились голоса избитых евреев.

Весной, когда началась грязь, запрягали евреев в подводы, и они в этом виде тащили подводы по городу.

14 апреля 1942 г. забрали из гетто 220 мужчин и вместе с лошадьми отправили и на фронт.

Среди отправленных были Фоня Ашкиназе, Равин Аврум Шойхед, Изик Пойхад, Аврум Штейн, Симха Бронштейн с сыном и многие другие. ­ ­

Контрибуция, налоги, различные наветы, взятки, грабежи отнимали у евреев последнее имущество. Режим становился все тяже лее. На семью из 6—8 человек начали выдавать по 100 граммов хлеба. В гетто появились опухшие от голода, а это вызвало эпидемию брюшного тифа.

Первыми в гетто умерли Полом Носен Герв и Хана Эри Гольденберг. С большим трудом удалось похоронить Шолом Носена Гервица на новом еврейском кладбище.

В августе 1942 г. вновь началась волна еврейских погромов.

Несчастные узники хорошо понимали свое положение. По ночам было не до сна, в ночной темноте бродили тени, прислушиваясь к каждому шороху, встречаясь, разговаривали попотом и спрашивали друг у друга: “Что слышно, тихо?”.

В домах спали в одежде, xoтя бежать было некуда. Люди жили как в клетке, окруженные забором из колючей проволоки. ­

В эти дни через Красный Крест пришла телеграмма Гершпену

Kapчмарю от его родственников из Америки. Kapчмарь показал мне эту телеграмму, ­ на ней стояпл штамп из Берлина, Жандармерия требовала, чтоб Карчмарь ответил им на телеграмму, что у него все хорошо, но на третий день после этого Гершон Карчмарь со своей женьй и дочерью погибли во время погрома.

B понедельник на рассвете 21 сентября 1942 г. в день емкипер к воротам гетто подъeхала грузовая машина, покрытая брезентом. На машине сидело около 50 человек. ­ ­ Евреи, находящиеся в гетто, принимали все меры, чтоб избежать навета. Для того чтобы не узнали об эпидемии, которая бушевала в гетто на работу ежедневно ходили все дети, взрослые, старики и даже больные и опухшие. Узники работали в каменных карьерах и на шоссейных дорогах. ­­

В предрассветной темноте мы заметили у ворот людей, приехавших на автомашине. Мы подошли к воротам приветствовать головорезов. В ответ нам приказали стоять на месте и от ворот не отходить.

Перед самым рассветом стало совсем темно и это позволило нам отодвинуться от ворот и вернуться в свои дома. Маленькие дети, старики спали крепким сном. Никто в эту ­ ночь не ожидал такой беды. Я вошел в дом и крикнул несвоим го лосом: “Спасайте свою жизнь, погром”

Ноги у меня подкосились, и я упал. Когда пришел в себя, мы уже находились в тайнике, голова к голове 48 человек. Этот тайник мы подготовили еще в том году, когда попали в гетто.

Ворота гетто открыли шуцманы. Бандиты схватили представитeля еврейской общины Моисея Вайнера и заставили его ходить по домам и собирать евреев в гетто. Моисей Вайнер ходил и кричал: “евреи, читайте молитву перед смертью и идите на убой”. Около дома Нахема Беккера на Раковой улице Моисей Вайнер упал и скончался.

Немецкие головорезы и шуцманы согнали людей на площадь. Больных и маленьких детей бросали прямо в машину. Детей бросали, как бросают камни.

Моя сестра Рахиль была больна брюшным тифом. Когда все бежали прятаться, мой отец сидел с больной дочерью. Он не хотел ее оставить одну. В течении 13 дней ее болезни он не знал сна. По приказу бандитов евреи несли больных, завернутых в одеяло к грузовой машине, а отец coгнувшись с палкой в руке шел за машиной. ­ ­ ­

На площадь около дома Ямпольского и заезжего дома Хаимбера согнали мужчин, женщин, стариков и детей, всего около 1000 человек. Из них отобрали 80 молодых людей на работу, а остальны поставили на колени и потребовали, чтоб каждый отдал все, что имеет (золото, серебро, украшения). Эту операцию проводил на чальник Меджибожской жандармерии.

После грабежа этих людей погнали на Русановскую дорогу к оврагам над рекой Буг и там их истребили. Этот день йом кипура выдался красивым осенним днем. После того, как отправили на истребление первую партию людей, находящихся на площади, остальных пойманных отвезли в костел.

В самом Меджибоже (за исключением тех мест, где находились евреи), жизнь протекала нормально. Фашистские отряды занимали своими делами. Как всегда в определенные часы раздавались заводские гудки плодоовощного завода. По улицам ходили люди. Все происходящее напоминало ловлю собак собаководами. В тот день в костел привели много новых партий евреев, обнаруженных в тайниках.

Они шли под конвоем с измoждeнными, испуганными лицами. ­ В тайнике, где мы находились в количестве 48 человек, была вся родня моей жены, моя тетя, трехлетний сын моей сестры Рахиль и другие.

Находясь в тайнике, мы часто слышали, как бандиты врывались в наш дом. Заходят в дом, ищут, грабят, не могут поделить награбленное. В один из таких налетов мы услышали первый заводской гудок — 12 часов дня. Около часу дня, когда другие бандиты ворвались в наш дом в тайнике заплакал ребенок. Услышав детский плач бандиты начали стрелять в стены, и нам пришлось выйти из тайника.

Нас всех (48 человек) гнали по улице, где находилась синагога (ашкинейзер). По той улице были разобраны все дома, оставалось только 4 дома: Хаимбера Гольденберга, Моисея Ципера, Гримберга, часового мастера, и заезжий дом Лысого. За несколько дней до погрома разобрали синагогу Ашкеназим, и куски пергамента от сейфер­торы разносило ветром по руинам разобраных домов. ­

Hac всех выстроили по 5 человек. Я нес на руках осиротевшего сына моей сестры, который только сегодня утром потерял мать и дедушку. Hac привели в костел и завели в большую комнату. B эту комнату привезли также всю одежду расстрелянных в то утро. Каждый из нас находил одежду своих близких и ее оплакивал. У каждого из нас сердце обливалось кровью.

Евреев ловили одного за другим и приводили в костел. Если сегодня приводили отца семейства, то назавтра приводили мать и детей, но попадались и целые семьи,

В костеле находилось 250 человек, которые сидели на земле и плакали. Никакой надежды остаться в живых у них не было. Старики молились и произносили предсмертную исповедь, а маленькие дети играли и бегали. В костеле был Мойше Шапиро, Лона с мужем Зайцером, Давид Губерман co своей семьей, Жeребецкий с семьей и другие. Среди пойманных позже были Сруль Шапиро, сын Сойфера, который писал торы. Он был зятем слепой Раци. Старуха Раци была очень больна и ничего не видела, она не могла передвигаться. В костел привели также Исруила с его тещей и сыном (их поймали вместе). Сын Исруила Яша бежал из немецкого плена и прибыл домой в Меджибож с отмороженными ногами. Раньше он тоже болел брюшным тифом, но после выздоровления ходить он не мог. ­

В гетто, где проживал Педлер, рядом с его домом, были ямы, где копали глину. В одну из этих ям немецкие варвары бросили отца и тещу Исрyила и потребовали, чтоб он их застрелил. Мальчик был потрясен и спросил у отца: “Папа, что они хотят с нами сделать?”. Когда Исруил отказался их застрелить, его страшно избили. Эти варвары убили тещу и мальчика, а самого Исруила привели в костел.

В этот же день поймали Пиню Ходорова, но of перерезал себе горло и остался лекать в гетто.

На следующий день прибыл отряд гестаповцев. Несколько эсесовцев вошли в костел, осмотрели узников, спросили где они были вчера, и тут же ушли.

Моя свояченица Роза Буберман работала на каменных карьерах по погрузке камня. Одновременно она там была переводчицей немецкого и украинского языков. Однажды там один из эсэсовцев зацепил и порвал свои нарядные брюки. Роза ему их так починила, что было трудно заметить то место, где было порвано. Этот эсэсовец оказался начальником гестапо. Когда этот эсэсовец вошел к нам и увидел Розу, он тут же ее вызвал. Были вызваны также Йосиф Вайсман (сын Лейба музыканта), Шмуль Ямпольский и Мотль Сигал с 18­ летней дочерью. Все вызванных выстроили в Коридоре.

Роза просила, чтоб он еще кого­ нибудь выпустил из ее родственников. На ее просьбу погромщик ответил: “Только работоспособных мужчин”. Дверь нашей комнаты открылась и кто ­то крикнул: “Мойша Айнгopн”! Я поднялся с земли. Рядом со мной сидели моя тетя, моя жена, трехлетний сын моей сестры. Я был очень испуган и, даже не взглянув на них, вышел. Дверь тут же закрыли, и больше я их никогда не увидел. Нас привели к группе из 80 человек, отобранных на работу, а всех остальных вывели на расстрел. Когда мы услышали крики веденных к расстрелу людей, мы подняли большой шум, но тут же вошли гестаповцы с дубинками и начали нас избивать. При этом они кричали: “Кто хочет умереть, пусть сейчас же выйдет”. Первой выбежала 18 летняя дочь Ройзмана. Она сбросила с головы свою шаль и крикнула: “Я хочу умереть со своими родителями, братьями и сестрами”. После нее выбежал Мотл Сегал со своей дочерью: “Мы также не хотим расстаться с нашими женами, детьми, братьями, сестрами”. После них выбежал еще кто­ то. Все были готовы идти на смерть. После того, как гестаповцы забрали четверых, они закрыли дверь. Крики были ужасные, но гестаповцы больше не приходили. ­ Выделенный в качестве бригадира Фройке Милис пришел к нам и начал просить, чтоб мы перестали плакать, так как из­ за нас забрали еще четверых, но потом он не выдержал, обнял мeня и начал рыдать громче других.

Когда начальник Меджибожского лагеря (немец из Берлина) Вилли Кепке вошел к нам, Роза Губерман бросилась к его ногам и просила, чтоб её отвели к ее родителям. Он на это ответил, что ей надо еще жить, а сам вынул из кармана платок и вытирал слезы, которые текли у него из глаз.

Мы вошли в большую комнату и целовали землю, на которой наши близкие недавно сидели. Лучи солнща освещали места, где еще несколько минут назад невинные люди сидели здоровыми, а теперь их гнали на смерть.

Ночью много раз приводили новых пойманных евреев, многие из которых были так избиты, что трудно было узнать их лица. Среди приведенных была некая Перл Коган с двумя детьми: девушкой 12 лет и мальчиком 5 лет. В то время, когда их ловили девочке ранили руку (пуля раздробила ей локоть). Ребенок валялся на земле и плакал, а мать стояла в шоке. В это время привели жену Хаскеля Гольдберга. Ее лицо было все изрезано ножом. Была так же приведена жена Исроэля Медлера. Всю эту ночь раздавались женские крики. Оделя Куцис и многие другие сошли с ума. Многие женщины рвали на себе волосы. Мы лежали на голой земле и изредко всхлипывая, не могли заснуть. ­

На рассвете нас выстроили и повели на работу в каменный карьер. Целый день мы таскали камни. Кушать нам не давали. Когдa мы вернулись в костел после работы, уже никто не плакал. Мы завидовали мepтвым. Всю ночь опять ловили людей, и опять были слышны крики и стоны.

Когда во второй день мы вернулись с работы в костеле была мертвая тишина. Из вновь схваченных на работу никого не оставили, а всех pacстреляли. На третий день в 12 часов ночи привели моего дядю Лейзера вместе с его детьми, зятем и внуками, а также 16 летнюю дочку Исроиля Шедлера.

Всю ночь я был с ними вместе. На рассвете когда я собирался на работу, я попрощался со своими последними ­друзьями и родными. Трудно словами передать их прощание. С моей дневной нормы 200 граммов хлеба я дал каждому из них один раз откусить, сам я тоже откусил один раз из этого куска и ушел на работу. Когда я вечером вернулся в костел, я уже никоro из них не застал. Погром продолжался 3 недели.

Остальных пойманных евреев оставили для ликвидации гетто и сбора оставшегося еврейского добра (постельные принадлежности и другие вещи). Это имуществ вывозили нa машинах в Германию, а нас погнали в фашистский лагерь в город Летичев.

Лагерь

Лагерь находился в Летичевском костеле. Нас привели к воротам, пересчитали и каждому выдали номер. Мой номер был 5005. По имени никого не называли, так как имена были заменены лагерными номерами.

Нас ввели в камеру на первом этаже, в которой стекла были выбиты, а стены были черными от дыма. В камере не было никакой мебели, и мы спали на цементном полу. Нас там было 140 человек. Спать вытянувшись было невозможно, и головы второго ряда узников лежали на коленях первого ряда. Каждый вечер выдавали по 200 граммов хлеба, норму на следующий день. ­

В середине ночи постучали в дверь: “Выходите на работу”. Второй раз не повторяли, но перепуганные люди по первому сигналу бежали по головам лежащих, чтоб не стать последними. Последнего всегда избивали. ­ ­

С 3 часов ночи до 5 утра мы стояли в строю. Люди были голые и босые. У многих брюки были порваны до колен, а рукава сорочек до локтей. Большинство узников были босыми, без шапок, с заросшими бородами и черными грязными ногтями, а погоды становились холодными.

Мы работали на шоссейной магистрали, которая вела в город Винницу. Целый день мы молотами дробили камни, а охранники гестаповцы ходили с палками и жестоко нас избивали. По всей длине шоссейной магистрали был слышен лай гестаповце: “Юдише банда арбайт”. Целый день и при свете луны мы работали. Страх был такой, что про голод забывали, но после сигнала об окончании работы тяжело было подняться с места, в глазах темнело, а до Лагеря надо было пройти 10—12 километров. Каждый день дорога была усыпана мертвыми, которые не могли дойти до лагеря и умирали в пути. ­

Вернувшись в лагерь мы получали 200 граммов хлеба и сут от павших лошадей, а когда не было мертвячины, получали только хлеб. Когда был cyn ero могли получить только те, кто имел черепок от глиняного горшка или железную консервную банку.

Ha территории лагеря имелся только один колодец, он был очень глубокий (глубиной в 8 саженей). К веревке, опущенной в колодец была привязана поллитровая консервная банка, и чтоб достать немного воды, люди часами простаивали в очереди.

Больных, которые оставались в лагере, в этот же день pacстреливали. Когда выводили на работу, больные с температурой и 40 градусов бежали за остальными.

Я знал одну студентку со 2 курса Одесской консерватории, которая заболела в лагере. Пока она не потеряла сознание, мы ее тянули с собой на работу, а когда мы ее оставили, то больше ее не увидели.

Подобных случаев было очень много. Кроме того по плану в лагере должно было находиться 1000 человек, но присланных после погрома было значительно больше, поэтому слабых расстреливaли.

Большое количество евреев было из Бессарабии, Буковины и из городов и местечек бывшей Подольской губернии. За все время, что мы находились в лагере, мы имели только один выходной день. Накануне выходного дня украинские крестьянки бросали нам картофель.

Мне повезло, и я поймал две картошки, моя своячница поймала два маленьких яблока. Придя в лагерь, наш cocед Шмуль Ямпольски упал обессиленый, а в Глазах у нero помутнело. Роза его спросила — “Ямпольский! Что с Вами? Вы меня узнаете?” — “Да, Давида Губермана дочь, Роза”. — “Вы голодны Ямпольский?” — “Да” — “Нате Вам яблоко”. Но взять яблоко ру ками он уже был не в состоянии. Роза положила ему яблоко в рот а он зажал яблоко зубами и тут же скончался, В этот выходной день мы, Меджибожские, выкопали в костеле яму и его похоронили. В этот же день умерла меджибожская девушка, и чтобы похоронить этих мертвецов, ушел весь выходной день. И так тянулось до глубокой осени.

Шли частые дожди, по утрам были заморозки, а через поломанные стекла свистел ветер.

На цементном полу, где мы спали 4 часа в сутки (мы, конечно, не имели что подстелить и чем накрыться) мы грелись друг от друга. Нечисть, клопы, блохи сыпались на нас прямо с потолка. Их было миллионы, и от этого тела у людей были расчесаны и разодраны. От мокрой и грязной одежды, которая сушилась прямо на телах, в нетопленной комнате стоял туман. ­

В однй из этих ночей ко мне обратился мой сосед Мойше Ицек Брил: “Айнгорн, ты спишь? Нет? Скажи, пожалуйста, может быть мы мертвые и должны отбывать наказание за наши большие грехи? Неужели ад такой страшный?”

В это время постучали в дверь и приказали идти на работу.

На улице было морозно, а я шел босой, без шапки, и зуб на зуб у меня не попадал. К большому несчастью от сильного мороза никак нельзя было завести трактор фирмы “Гомброк”. ­

В Литичеве было две фирмы, которые рекламировали себя, что они могут строить. Это были фирмы “Мессер” и “Гомброк”. Сам Гомброк — здоровый высокий немец — был одет в теплую зимную одежду. В числе 40 человек, направленных из лагеря в распоряжение Гомброка, был и я. Нас заставили тащить трактор с горы вниз. Сам Гомброк стоял, держа в руке палку, и избивал нас, как избивают волов. Люди, которые тащили трактор, скользили босыми ногами по замерзшему льду. Я дважды падал, и за это Гомброк угостил меня двумя пощечинами. В этот день я твердо решил избавится от лагеря живым или мертвым.

После утреннего мороза была слякоть, и шел дождь со снегом. Дорога, по которой нас гнали от фирмы “Гомброк” на работу оставила у меня особые воспоминания. В одном месте стояла совершенно голая женщина в одной нижней рубашке, и дождь со снегом падал на eе тело. — Ее работа не понравилась гестаповцам. В другом месте лежал мужчина с разбитой головой, кровь лилась из него, а возле него стояла женщина и перевязывала его голову тряпкой. Гестаповцу его работа не понравилась и молотом которым евреи дробили камни, он разбил ему голову. В этот момент мы шли по тому участку дороги из Литичева в Якобцы, на котором с обоих сторон стоял лес. Я выбежал из строя. Пули свистели над моей головой. Я бежал в лесу между деревьями. Что со мной происходило я не помню. ­

Когда я открыл глаза, солнце уже садилось. Я вспомнил утренний снег, снег с дождем и мой побег из строя. При дневном свете я вышел на дорогу, которая привела меня вновь в Летичев к костелу, где было свободное гетто еврейских специалистов.

Туда я и вошел.

У летичевского районного комиссара работали лучшие еврейские специалисты: портные, часовые мастера, сапожники, столяры. резчики по дереву, кузнецы. Задолго до погромов их перевели в Летичев из различных городов и деревень Подольской губернии. Специалист имел право взять с собой семью.

В этом свободном гетто я зашел к своему знакомому Шае Герберу. Там меня накормили. У евреев свободного гетто мне достали брюки, нижнюю рубашку, фуражку и два куска хлеба. На следующий день я покинул свободное гетто и ушел к Меджибожу. Немало страха я испытал в тот день и примерно около полуночи подошел к колючей проволоке Меджибожского гетто.

После разбоя гетто представляло собой склад, и оставшиеся в живых в гетто сортировали одежду, постельное белье, медные самовары и другие вещи. Все эти вещи увозились автомашинами. Гетто было окружено полицейской охраной, которая охраняла людей и склад. Оставшимся в гетто жилось гораздо легче, чем в Лагере.

Я пролез между проволокой. Вахтер стоял недалеко от меня, всего в 30 метрах. Мне казалось, что он слышит биение моего сердца. Co страха я через разбитое окно влез в первый дом, стоявший возле проволочного заграждения. В этом доме раньше про живал Михель Цингер. В брошенном помещении осталась часть мебели. На земле валялись куски разбитых зеркал, посуда и други вещи, напоминающие о погроме. Когда я немного успокоился, мне представилось, как раньше B этом доме справлялись свадьбы и веселые еврейские праздники.

Со вротого дома доносился кашель больных людей. Я вошел этот дом. Там находились Шимон Гервец с женой и двумя его сестрами, его свояк Фроим Купершлак из Вольчиска с дочкой 15 лет и 13 летний сын Цинбера Гервица. Я им рассказал все о лагере. Я иx yмолял, чтоб они дали мне яду. Шимон Гервец в прошлом за ведывал аптекой, и в гетто поговаривали, что у него имеется яд. Они мне отказали, а сами отравились в последний момент, когда их (последних евреев Меджибожакого гетто) вывели на расстрел 6 ноября 1942 года.

В Меджибоже я узнал, что в Проскурове евреев еще не истребили, и они живут в Проскуровском гетто. Оставаться в Меджибожском гетто я не мог, так как считанных евреев, которые занимались ликвидацией гетто, жандармерия знала каждого в лицо. В этот день я спрятался, а вечером мне собрали пару кусков хлеба и я покинул гетто.

Если влезть в гетто было трудно, то вылезти из него было еще труднее. Я все время читал молитву “шма исpoэйл”, когда выбирался из гетто. Так я добрался до пустых полей. Я шел через оврати, болота и очутился в овраге неподалекy от реки Буг на Русановской дороге, на могиле погибших. В течении всей темной ночи, Я просидел на свежей земле братской могилы. Я попрощался со своими родителями, родственниками и друзьями, вместе с котоpыми я прошел столько тяжелых испытаний, и ушел через лес по направлению к Проскурову.

Расстояние в 35 километров я шел 8 суток. Днем и ночью мадьяры прочесывали леса. У немцев они служили в тылу, и их использовали для борьбы с партизанами. Все время были хорошие погоды, но в последнюю ночь перед самым Проскуровым меня мочил дождь, и я каждый раз попадал из одной лужи в другую. Чуть живой я увидел Проскуровское гетто.

Перебравшись через колючую проволоку я тихонько постучался в первый же дом: —”Евреи, откройте мне. Я меджибожский, испытавший на себе погром. Пустите меня согреться”. В доме зашумели как в пчелиной улье. “Кто стучит?” — отозвались голоса. Я повторил то же самое. Они некоторое время совещались, как им быть. “Что Вы думаете рэб Нойах? Я считал, что его надо впустить”. Но одна женщина начала сильно шуметь: — “Если его Вы пустите, я подниму гвалт”. Люди были напуганы приказом (за допущение в дом чужого еврея вся семья забиралась в лагерь), а в каждом доме проживал десяток семейств.

После дождя стало холодно, и начались заморозки. Промокший от дождя я стоял у стены этого дома и ждал утра. Во втором доме открыли форточку, я подошел и завел разговор с молодым человеком. Он мне сказал, что в этом доме лежат несколько человек, больных тифом. Эта эпидемия не миновала и проскуровского гетто. Он предложил мне войти в его комнату. Когда начало светать, молодой человек разбудил меня и сказал, что надо выходить, так как гестапо уже в гетто. Я побежал становиться в строй, чтоб пойти на работу. Женщина, которая стояла возле меня, спросила, почему я не ношу на себе еврейских знаков. Здесь евреи носили два Магендовена — один знак на сердце, а другой на спине. Знак черный, вышитый на желтом, диаметром 8 сантиметров. Гетто в Пpocкypoвe было такое же, как в Меджибоже. В каждом доме были больные брюшным тифом, ежедневно гнали на работу, в комнате проживало до 15-20 человек, Ho хлеб выдавали по 200 граммов каждому. Специалисты жили в свободном гетто и также носили на себе еврейские знаки.

Как только нас провели через ворота гетто, я отделился от строя и вошел в свободное гетто. Там я встретил бывшего меджибожского портного некоего Элю Милиса. Этот Эля был одним из лучших специалистов среди военных портных. К нему приходили большие начальники шить офицерские мундиры.

В тот день когда я находился у Миллиса, к нему пришел румынский чиновник, работающий на железной дороге. Миллис мне рассказал, что территорию на Днестре от Одессы до Жмеринки занимают Румыны. Этот округ называется Транснистрией. Там свободно проживают евреи и никто их не трогает. То же самое подтвердили многие другие, которые приходили к нему.

Некоторые меджибожские, которые проживали в Проскурове, узнав о моем прибытии, приходили получить известие от своих родных. Меджибожские eвреи переодели меня так, чтоб я не был похож на еврея. Они достали для меня разные деньги. Пэся, дочь Боруха Хазана (кантора), снабдила меня продовольствием на дорогу. Перед вечером пришли две женщины из Ярмолинец (недалеко от Проскурова) и рассказали, что сегодня истребили евреев в Ярмолицах и только чудом они спаслись. Эля предложил мне остаться в Проскурове, а я высказал свое мнение, что из Проскурова надо бежать поскорее. Я ему предложил бежать вместе со мной, но не все могли бежать (больные, маленькие дети, старики), а на улице уже падал снег.

Я планировал вернуться в Летичев, и если спасать свою жизнь то только вместе со своею свояченицей, которая угасает в лагере. С большими трудностями и риском для жизни я прибыл в Летичев, и через евреев свободного гетто дошло до нее сведение о моем возвращении. Евреям свободного гетто я рассказал о Транснистрии но не каждый мог бежать, а бежать еще не означало спасти жизнь.

В это время установилась уже настоящая зима. Из лагеря бежать было уже невозможно. Многие бежали, но их ловили и убивали ужасной смертью. Однажды, когда выводили евреев на работу, меджибожская женщина Хайка Кендихес выбежала из строя, но ее убили первым же выстрелом. Во время суматохи, когда убитая упала, Роза Губерман выбежала из строя. Благодаря утреннему туману она добралась до тротуара и пришла в свободное гетто. Мы вышли из гетто на произвол судьбы.

За этот день мы прошли 40 километров. Шел снег, а ночь мы провели под oткрытом небом. На второй день нельзя было идти. Мы добрались до скирды coломы, И я начал paзгребать солому в скирде, чтобы сделать нору. Роза легла на солому около второй скирды и тут жe уснула. Когда нора была готова, я с трудом нашел Poзy, засыпанную снегом. Мы влезли в нору и заложили ее соломой. Солома тут же была засыпана снегом.

Ветер страшно дул и метель становилась сильнее. Вдруг мы услышали, как подъехало несколько саней и остановились возле нашей скирды. Один из приехавших ноднялся на скирду и начал бросать солому в сани. Мы лежали в страхе и прислушивались к каждому шороху. Нам хорошо был известен приказ, что за каждого еврея, независимо приведет его живым или принесут его уши давалась премия (два килограмма соли). Ветер был такой сильный, што приехавшие не могли брать солому с нашей скирды и перешли на другую. На второй и третий день опять приезжали за соломой. На четвертый день мы вылезли из скирды.

Мы шли по глубокому снегу и вынуждены были пройти через переулок в селе Олизенец Барского района. Люди смотрели на нас и плакали. Одна старушка завела нас к себе в дом, а другие люди с этой улицы принесли нам поесть. Здесь уже забыли о евреях; Уже свыше двух месяцев, как здесь прошли еврейские погромы. Ночевать в этом селе мы не могли из-за гитлеровских приказов, по которым за приют еврея люди получали самое высокое наказание – казнь через повешение. Люди этого села показали нам дорогу на границу.

– Когда мы отошли от деревни на пару километров, то должны были остановиться, так как ветер сбивал с ног.

Так, перебираясь из одной скирды в другую, мы прятались полтора месяца. По три дня голодали, а хлеба вообще не видели. В последней норе мы пролежали пять дней. На шестой день утром я вылез из скирды, чтоб вытряхнуть из рубашки от мякину и солому. Дороги были засыпаны снегом.
Телеграфные столбы вырублены. Ходить или ездить из одной деревни в другую строго запрещалось.

Когда я заметил приближающиеся сани, прятаться уже было поздно. На санях сидел мужчина с нарукавной повязкой «Шуцман Л 56», а с ним две женщины. Шуцман остановился и потребовал у меня документы. Кроме слова «еврей», говорить больше ничего было не надо. Полицейский полез за веревкой, чтоб меня связать, но украинские женщины взмолились: «Отпусти его, посмотри, какой он несчастный. Да и лошади по брюхо в снегу. Куда ты с ним денешься?» Шуцман подумал и согласился, велев мне благодарить женщин за спасение.

Лежа в норе, Роза слышала весь этот разговор. Когда сани отъехали, и она выбралась из скирды, лицо ее было белым, как снег. Пару минут мы стояли молча. Идти дальше, казалось, не было смысла, – после сообщения шуцмана нас тут же начнут разыскивать. Роза предложила вернуться в лагерь.

– Куда вернуться? В лагерь? – сказал я. – Нет, лучше пойдем. Все равно смерть. Так мы и решили.

До города Бар оставалось около 10 километров. Справа от нас был лес, а за лесом хутор Армак, Мы спускались с горы, я первый, Роза за мной. Вдруг мы увидели человека, одетого в советскую военную форму. Я подошел и приветствовал его словами:

– Я признаюсь перед тобой, как перед богом, я еврей, бежавший из фашистского лагеря, я никогда в жизни никому плохого не делал, как нам спастись?

– А кто эта женщина?

– Это моя свояченица, бежавшая из лагеря, как и я.

Этот человек был русским партизаном. Он отвел в крайний дом на хуторе. Дом был еще не достроен, и в нем никто не жил. Потом он принес нам поесть. Через пару дней, когда мы смогли встать на ноги, нас перевели через немецко-румынскую границу в Транснистрию.

На румынской территории нас приютили, но было очень тревожно из-за частых облав. Фашисты разыскивали евреев, бежавших с немецкой стороны. Пойманных переводили через границу и там убивали.

В эту зиму поймали 36 евреев и среди них доктора Файнштейн из города Бар. Этих несчастных гнали раздетыми, в нижних рубашках, и заставляли кричать: «За Ленина, ура!» Их перевели через границу и расстреляли в балках неподалеку от города Бар.

В день йом кипур 1943 года представитель Шаргородской еврейской общины доктор Тайх сообщил, что получен приказ перевести евреев из Транснистрии в Люблин, Никто не знал, что нас там ждет, но в это время немцев начали громить, и они забыли о евреях.

В один весенний день на рассвете под Шаргородом началась перестрелка. На окраине города, в доме бедного крестьянина, собралось 28 человек из разных семей. В самом городе евреи прятались в погребах и тайниках. Когда стрельба затихла, я спустился к мосту, который был подожжен немцами.

Там уже собрались евреи, одетые по-праздничному, и ждали. Вскоре подошла регулярная часть Советской Армии. Лейтенант обратился к нам: «Дорогие товарищи! Мы просим у вас прощения за то, что опоздали. Мы вас оставили, но мы вас освободили. За победу Красной Армии!»

Я побежал к людям, которые прятались в доме, чтобы сообщить им об освобождении. Никто из них не радовался.

Со слезами на глазах каждый из нас вспоминал невинных жертв – наших родителей, сестер, братьев и детей.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s